Театральный сезон 192… года на Бродвее начался довольно неудачно. Юджин О'Нил не успел написать новую пьесу, которая обеспечила бы театру финансовую поддержку интеллигенции; что касается «простой публики», то она, устав от невыразительных театральных постановок, переключилась на более увлекательные действа, предлагаемые кинематографом.

По этой причине вечером в понедельник, 24 апреля, режиссеры и директора театров мрачно взирали на мелкий дождик, бросавший легкую завесу на сверкающие огни театрального Бродвея. Тот вечер решил судьбу нескольких пьес, снятых с постановки их хозяевами, мольбы которых не были услышаны Всевышним. Дождь прибил потенциальных зрителей к семейному очагу, они сидели дома, слушая радио или играя в бридж. Для тех немногих смельчаков, которые осмелились показаться на пустых улицах театрального квартала, Бродвей явил собой унылое зрелище. Только перед входом в Римский театр на Сорок седьмой улице, где шла, согласно сверкающей огнями афише, пьеса «Перестрелка», царило оживление, которое можно было бы ожидать в самый ясный день летнего сезона. Перед кассой, где продавались билеты «на сегодня», выстроилась внушительная очередь. Пожилой швейцар в желто-голубой ливрее с поклоном открывал дверь перед нарядно одетой публикой, решившей преодолеть тяготы непогоды ради того, чтобы увидеть знаменитую «Перестрелку».

Оказавшись в зале Римского театра, одного из самых новых на Бродвее, зрители поспешно отыскивали свои места, с некоторым трепетом предвкушая обещанную в пьесе пальбу и сцены насилия. Наконец публика кончила шуршать программками, последний опоздавший пробрался по ногам соседей к своему креслу, свет погас и поднялся занавес. Раздался выстрел, на сцене кто-то отчаянно закричал… и представление началось.